Реклама





Рефераты по философии

Дом и кров в славянофильской концепции

(страница 2)

Славянофилы 40-х годов прошдого столетия сумели претворить трудноуловимую привязанность к определенному типу жилища в довольно стройную, монолитную концепцию Дома, который правильнее было бы назвать не ковчегом, а генздом, роль которого — обеспечить безопасность семьи от враждебных внешних сил под спасительным прикрытием, под Кровом.

Аксаков, разбирая в 1847 году «Петербургский сборник» и критически оценивая «Бедных людей» Достоевского, отмечает что «в отдельных местах, истинно прекрасных», автор повести достигает высокого художественного мастерства.

Достоевский, привыкший в 40-х годах к западничеству и преклонявшийся пред Белинским, тронул Сердце славянофила Аксакова и потому, что нащупал своим гениальным художественным чутьем целые сематические пласты архаического сознания, характерного для достаточно чужой ему в социальном отношении патриархальной деревни.

Если Достаевский предчувствовал мощные пласты мифопоэтического сознания, связанные с понятием домашнего крова, то славянофилы были первыми русскими теоретиками Дома. Им удалось осмыслить архаическую модель жилища в ее целостности, а также придать ей определенную аксиологическую и идеологическую направленность. Изображенный Достаевским дом Вареньки Доброселовой (так же, как и опубликованное на год позже описание Обломовки) вполне мог напомнить Константину Аксакову оренбургские усадьбы Ново-Аксаково и Надежино, в которых прошло егодетство.Общийтруди общие досуги влюдской и девичьей, страшные сказки ирассказы,таинственные комнаты,в которых якобыявляются души усопших предков. Нарядус этимобращает на себя внимание и другое: безусловная власть старших по возрастуипо месту в общественнойиерархии,господство авторитетов, прикоторомсвященным оказывался принцип «в тесноте, дане в обиде». Обиданатеснотуи неудобство, понимаемые не только какфизические, но и какморальныекатегории, как стеснениеправ личности, представлялись дерзким своеволием, порожденным гордыней — такого родаситуации С. Т. Аксаков описывает неоднократно. Подчеркиваетон и другое важное обстоятельство: разбросанные в ориенбургских и башкирских степях семейные гнезда буквально спасали людей от мороза и ветра, от дождей и пурги, служили пристанищем для всех нуждавшихся. Поэтому в них царила всеобъемлющая забота, гостеприимство, ласка, ахозяева исполняли роль благодетелей и благодетельниц. В доме человек нге просто живет, а спасает душу, подкрепляя ее молитвой. Поэтому в доме-гнезде, как в освещенном Богом Ковчеге, обязательно найдется место длясокрально пространства. Иногда это целая комната («образная» у князя Пожарского в драме Константина Аксакова «Освобождение Моквы в 1612 году»), иногдакрасный угол, киот с образами и лампадами.В другихслучаях сакральные акценты выводятся за пределы дома истановятся постоянными признаками окружающего пейзажа (« .здесь и там сверкает крест, белеет храм»). Таким образом, создается впечатление, с одной стороны, отождествленности с «нашим» миром — православной «святой Русью», ас другой — защита от невзгод переводится в метафизическую плоскость Спасения.Сакрализация жилого пространства непосредственно вытекала из романтической идеи универсального синтеза, всеединства различных духовных и материальных начал, которое, по мысли славянофилов, можно было достичь,если превратить религию в центральную силу, объединяющую вокруг себя все другие культурные ценности.

Однако, если в общей славянофильской концепции духовной культуры религия занимала центральное место, то в частной концепции Дома на первый план выдвигалось не религиозное, а семейное начало.

В исторических трудах Константина Аксакова, в публицистике Хомякова и в философских трудах Ивана Кириеевского, написанных в 50-е годы, завершилось идеологическое становление концепции Дома как семейного гнезда. В наиболее отчетливой форме, не предполагавшей, однако, глубокого философского обоснования, эта концепция выступает у Константина Аксакова. Еще в 1847 году он сетовал на то, что «хлопочем мы о жизни общественной или лучше гостинной, а жизнь семейная часто у нас забыта или пренебрежена; семейная же жизнь есть неотъемлемая основа и условие истинно общественной и человеческой жизни, без нее их нет». В последующие годы мысль эта приобрела форму учения о семье как основе общественного быта на Руси, в противовес родовой теории К. Д. Кавелина и С. М. Соловьева. В статье «О древнем быте у славян вообще и у русских в особенности» Аксаков утверждал, что на Руси «действует сворбодная воля семьи, которая означает собственно союз людей, связанных чисто семейным родством, на тесной семейной основе, союз в своих действиях свободный и могущий по произволу расширяться и сжиматься для совокупного жительства и хозяйства». Семья по мнению автора статьи, была построена не под влиянием не родового, а общинного начала, которое предполагало наличие «живой, свободной воли» и свободного голоса всех членов семьи, общее пользование имуществом, а самое главное — «Любовь, дух человека». Аксаков подчеркивает, что оъединяли людей1 в семейную общину не кровные (физиологические), а нравственные узы — искреннее желание «свободно и любовно исполнять волю отца».

Жилищем для каждой семьи был построенный ею дом. Аксаков указывает, что «зима, вгоняя людей в дома и вводя каждую семью под кров ее избы, вызывала сторону жизни семейную — с семейными работами, с семейным весельем, с хозяевами и гостями», в то время как лето — время коллективных полевых работ — способствовало развитию «общинной стороны жизни». «Лес, поле, река принадлежат всем: там семья исчезает; изба принадлежит семье», — подчеркивает Аксаков, определяя при этом дом как «твердо очерченную местность с порогом и воротами», как «пристанище для жизни одной семьи».

Заметим, что Констан тин Аксаков, то отождествляя, то противопоставляя друг другу оба «положительных» начала русской жизни — общинное и семейное, не может преодолеть некоторой адвойственности. Ее причиной, по0-видимому, является то, что здесь имеется в виду сельский дом, пространство которого, ограниченное «порогом и воротами», все же является органической частью большого пространства — деревни, окружающих ее угодий, и, наконец, беспредельного «дикого» простора. Двойственность жилого пространства крестьянина, которое сочетает в себе уют покойной, ограниченной четырмя стенами горницы с выходом на приволье безграничного мира природы и мира «недомашних» мыслей, ощущалась славянофилами постоянно. Мотив этот звучит в поэзии Хомякова, Константина и Ивана Аксаковых, в особенности в стихотворении последнего «В тихой комнате моей» (1845), где создан образ уютного пристанища, стены которого раздвигаются и дают простор фантазии именно благодаря тому, что они защищают «от чужого слуха» и «от чужих очей».

Тем временем Дом был для славянофилов в первую очередь не физическим и даже не культурным, а этическим пространством — местом, где осуществляется истинная любовь. Утопический идеал такого дома наиболее полно разработан у Хомякова: в статье «О сельских условиях», в разборе оперы Глинки «Жизнь за царя», в предисловии к русским песням из собрания П. В. Киреевского и в ряде других работ.

Хомяков исходит из посылки, согласно которой у каждого славянина, принадлежавшего «к племени исконно земледельческому, есть глубокое желание иметь участок земли, за которым он мог бы ухаживать, который он мог бы холить и улучшать по собственному разумению, на который он мог бы, наконец, смотреть как на что-то домашнее и семейное». Семья же — главная строительница и устроительница дома — не что иное, как «круг, в котором осуществляется истинная, человеческая любовь», при которой один человек становиться для другого дороже самого себя. Семья, по мнению Хомякова, заставляет отказаться от индивидуалистической любви к самому себе и перенести эту любовь на жену или на мужа, на детей, на братьев и сестер. В СЕМЬЕ ЛЮБОВЬ «ПЕРЕХОДИТ ИЗ АБСТРАКТНОГО ПОНЯТИЯ В ЖИВОЕ И ДЕЙСТВИТЕЛЬНОЕ ПРОЯВЛЕНИЕ».

Чтобы передать суть выстраданного им идеала славянского Дома, Хомяков неоднократно использует метафору «теплое гнездо», подчерпнутую им, вероятно из слов народной песни: «Не ласточка, не касаточка вкруг тепла гнезда увивается» — которые приводит он в статье, посвященной опере «Жизнь за царя». В рассеянных по разным работам характеристиках Дома Хомяков указывает на такие атрибуты этого «гнезда», как «общинное братство», «душевная простота», «живое общение», «органическая связь с землей». В отличие от Константина Аксакова он не видит существенной разницы между семьей и общиной, так как, по его мнению, славянская семья объединяла под общим кровом не только родных, но также сирот и бездомных, считая их «своими» и и распространяя на них теплоту братской и родительской любви.

123

Название: Дом и кров в славянофильской концепции
Дата: 2007-06-09
Просмотрено 6063 раз