Реклама



Рефераты по философии

Философия истории славянофилов

(страница 4)

Такое понимание роли личности в истории приводит Хомякова к своеобразной трактовке самодержавия. Он считал, что монархия – лучшая форма правления для России. Царь получает свою власть не от бога, а от народа, путем избрания на царство.

Анализ русской истории приводит Хомякова к выводу о ее принципиальном отличии от развития западной цивилизации.

Глава II.

Историософские взгляды И.В. Киреевского (1806-1856).

Киреевский И. В., один из основоположников славянофильства, происходил из дворянской семьи. С 1822 г. слушал лекции в Мос­ковском университете, с 1824 г. служил в Архиве иностранной коллегии, входил в “Общество любомудров”. В 1830 г. выехал за границу, слушал лекции в университетах Берлина и Мюнхена, встречался с Гегелем и Шеллингом. Вернувшись в Россию, начал издавать журнал “Европеец” (1832), вскоре, однако, запрещен­ный. Позднее (1845) непродолжительное время редактировал журнал “Москвитянин”.

Идеи И. Киреевского во многом перекликаются с идеями, раз­витыми А. С. Хомяковым, образуя вместе своего рода духовный стержень славянофильской философии. Поздний Киреевский— углубленный и последовательный религиозный мыслитель, всецело поглощенный изучением религиозно-мистического опыта патри­стики и мечтающий о рождении “новой” православной философии. (В последние годы жизни И. Киреевский был погружен в работу над переводом трудов Отцов Церкви: Максима Исповедника и Исаака Сириянина). Однако таким он стал далеко не сразу. Близ­кий друг И. Киреевского славянофил А. И. Кошелев рассказывал, что в юности И. Киреевский “поочередно становился последова­телем Локка, Спинозы, Канта, Шеллинга и даже Гегеля. В своем неверии он заходил так далеко, что отрицал необходимость бытия Божьего.

В современных западных работах, посвященных славянофиль­ству, проблеме влияния на мировоззрение И. Киреевского (так же, как и других славянофилов) западной, в первую очередь, немец­кой философии, уделяется много внимания. Сам факт широкой популярности систем Гегеля и Шеллинга в России в 1830—1840 гг. XIX века бесспорен. То, что молодой Киреевский, слушавший лек­ции прославленных философов, глубоко усвоил их идеи и мето­дологию, также сомнений не вызывает. И не только в молодости, но и в конце жизни в своей основной, можно сказать, програм­мной работе “О необходимости и возможности новых начал для философии” “поздний” Киреевский пишет о Шеллинге с искрен­ним восхищением и любовью: “Шеллинг же по своей врожденной гениальности и по необычайному развитию своего философского глубокомыслия принадлежал к числу тех существ, которые рож­даются не веками, но тысячелетиями”. Там же он говорит об огромном, не только философском, но и общекультурном влиянии гегелевской системы. Но в этой же статье мыслитель совершенно определенно формулирует суть своего отношения к философской традиции, как бы давая ответ своим будущим интерпретаторам:

“В общей жизни человечества новейшая философия не так нова, как полагают обыкновенно. Она новость для новой истории, но для человеческого разума вообще она вещь бывалая, и потому будущие последствия ее господства над умами более или менее уже обозначились в прошедшем”.

Он не отрицает развития в истории философии, но считает, что суть развития заключается не в “изобретенных” “особых спо­собах мышления” и “точках зрения”, а единственно в системати­зации того, что “любознательность человечества могла собрать . в течение своих двухтысячелетних исканий. Разум стоит на той же ступени—не выше—и видит ту же последнюю истину—не далее; только горизонт вокруг яснее обозначился”. Круг развития европейского философского рационализма, по мнению Киреевско­го, замкнулся: в “способе диалектического мышления, который обыкновенно почитают . за своеобразное открытие Гегеля”, слы­шатся явные отзвуки философии элеатов и Гераклита, и хотя “Гегель шел по другой дороге, и вне системы Аристотеля, но, од­нако же, сошелся с ним и в последнем выводе и в основном отно­шении ума к истине”.

Возможность выхода из этого круга Киреевский, как и Хомя­ков, связывает с преодолением рационализма. С одной стороны, в культурно-историческом плане это означает для него возвраще­ние “отвлеченной философии” к “своему естественному корню”, к религии, с другой—уже в области философской антропологии и гносеологии—изменение самого характера мышления и позна­ния, достижение единства “ума и сердца”, “живого и цельного зрения ума”. Однако русский мыслитель крайне скептически оце­нивал перспективы решения западной философией обеих этих задач. Отдавая должное попыткам такого рода в прошлом (преж­де всего Б. Паскаль) и в новейшее время (Шеллинг), он считал, что их неудача была предопределена. Философия, при всем ее огромном значении и влиянии в обществе, зависит от общего характера умственной жизни в данном обществе, и "в первую оче­редь “от характера господствующей веры. Где она и не происходит от нее непосредственно, где даже является ее противоречием, философия все-таки рождается из того особенного настроения разума, которое сообщено ему особенным характером веры”.

Поэтому на католическом и протестантском Западе критика рационализма приводит либо к обскурантизму и “невежеству”, либо, как это случилось с Шеллингом, к попыткам создать “но­вую”, “чистую религию”. “Жалкая работа — сочинять себе веру, — пишет Киреевский. — Шеллингова христианская философия явилась и не христианскою и не философией: от христианства отличалась она самыми главными догматами, от философии — са­мым способом познавания”.

Размежевание с Шеллингом и романтизмом вообще (он упо­минает также Фр. Баадера и религиозный пантеизм К. Краузе) совершенно отчетливо, и оценка Киреевским шеллингианства свидетельствует о его глубоком понимании противоречий религи­озно-философских исканий немецкого философа. Многочисленные попытки зарубежных исследователей свести опыт позднего Киреевского к европейской романтической реакции на рационализм не представляются оправданными. Русский мыслитель ориенти­ровался на православный теизм, и будущая “новая философия” (идея которой возникла в русле общей славянофильской мечты о “новой, национальной науке”) виделась ему в формах право­славного, “истинного” осуществления принципа гармонии веры и разума, в корне отличного от его католической, томистской моди­фикации. В то же время И. Киреевский отнюдь не считал бес­смысленным и ненужным культурно-исторический опыт европей­ского философского рационализма. “Все ложные выводы рацио­нального мышления зависят только от его притязания на высшее и полное познание истины”. Отказавшись от подобного “притя­зания”, “новейшая философия” (“система шеллинго-гегельянская”) не только, пишет Киреевский, “не противоречила бы безус­ловно тому понятию о разуме, которое мы замечаем в умозри­тельных творениях святых отцов”, но и явилась бы существенным и необходимым дополнением к патристике, поскольку в последней отсутствовали или были слабо выражены “общественный” и “ис­торический интерес”, осмысление “внешней жизни человека и за­конов развития отношений семейных, гражданских, общественных и государственных”. Завершая свою последнюю статью, Кире­евский делает вывод, что “философия немецкая . может служить у нас самою удобною ступенью мышления . к любомудрию самостоятельному, соответствующему основным началам древнерус­ской образованности и могущему подчинить раздвоенную образо­ванность Запада цельному сознанию верующего разума”.

И. Киреевский не создал “новой философии”. И причина этому—не только внезапная смерть, оставившая незавершенным начатый философский труд. Так же, как и А. С. Хомяков в учении о “соборности”, Киреевский связывал возможность рождения “лю­бомудрия” не с построением философских систем, а с общим поворотом в общественном сознании, “воспитанием общества”, формированием “подлинной национальной науки и просвещения”. Как часть этого процесса, общими (“соборными”), а не индиви­дуальными интеллектуальными усилиями и должна была войти в жизнь общества философия, о “новых началах” которой писал Киреевский.

12345678

Название: Философия истории славянофилов
Дата: 2007-05-31
Просмотрено 20054 раз