Реклама



Рефераты по философии

Французский картезианизм XVII века

(страница 3)

Духовное направление века стоит, сознательно или бессознательно, под влиянием Декарта. К новой философии присоединяется новая поэзия, которая чувствует свои превосходство над ренессансом, проникнута сознанием своей высоты и оригинальности, хочет не подражать старым мастерам, а совершенствовать их, сама ставить себе правила и методически следует им, чтобы создать образцовые произведения. «Философствование и поэтическое творчество становится правильным продуманным искусством. Декарт первый дисциплинировал разум, подчинил его искусству мышления, выполнил выставленные им требования и оставил эпохе в своих творениях сияющий образец. На его учении основывался новый учебник логики, «L’art de penser, вышедший из Порт-Рояля, произведение Арно и Николя. Буало дал новый учебник поэзии «L’art poetique», который метко был назван «discours de la methode по этике: в поэзии ничто не должно нравиться, кроме разума и истины - «Любите разум; пусть наши произведения от него одного получают свой блеск и сою цену»; «Прекрасно только истинное, одно истинное заслуживает любви».

[2, с. 14]

Направление, которое во второй половине XVIII века владеет французским духом и вкусом в его величии и односторонности и проявляется в науке и искусстве вплоть до версальских садов, основано на известном образе мышления, принципы которого нигде не были выражены более ясно и сознательно, чем в учении Декарта. Поэтому легко понять, что последнее стало в Париже и во Франции силой, гораздо более могущественной, чем декреты короля, которого она также как бы incognito подчинила своей власти: этот образ мышления стал модой эпохи, которой непроизвольно подчинялось все. Мысль облеклась в картезианскую форму.

3. Модная философия и сатира.

«Неудивительно поэтому, что и светское общество и женщины того времени воспринимали картезианские идеи или рисовались ими. Герцогиня дю-Мэн, в качестве почитательницы Декарта, сравнивалась с королевой Христиной, ученая Дюпрэ называлась «la Cartesienne». Из любви к своей дочери, мадам де-Гриньян, которая совершенно ушла в изучение творений философа, даже мадам де-Севинье чувствовала себя принужденной разделять эти интересы. Шутя называет ее Декарт в письмах к ее дочери «votre pere», а саму последнюю «ma chere petite cartesienne»; она посещает в Бретани родственницу философа, носящую его имя, и пишет дочери: «я нашла частицу моей дочери», - она пользуется терминами картезианства, чтобы с неподражаемой прелестью выразить в них свою материнскую нежность: «я мыслю, следовательно я существую; я мыслю о вас с нежностью, следовательно я вас люблю»; она рассказывает дочери о философском диспуте после обеда, о том, как один из гостей утверждал зависимость мышления от чувств, и как ее сын в духе Декарта доказывал обратное. Одно из ее сообщений метко и остро освещает то значение, которое приобрела новая философия в тогдашнем обществе, и ту форму, в которой мадам де-Севинье само отдалась этому движению, имевшему за себя всеобщий интерес и против себя - неодобрение двора; она смотрит на него, как на модный и благородный спор, с которым нельзя остаться незнакомым. Она пишет: «Корбинелли и Ламусс решили ввести меня в учение Декарта. Я хочу изучить эту науку не для того, чтобы играть в нее самой, а для того, чтобы смотреть на игру.» [2, с. 15]

Когда философское учение становится модой, ее особенности легко принимают смешной характер, тем более если оно, благодаря кажущимся парадоксам, ставит вверх ногами мнение всего мира и несмотря на эти контрасты многими ещё преувеличенно подчеркивается. Поэтому в остроумном Париже и в эпоху Мольера картезианство, в качестве модной философии, непременно должно было стать предметом сатиры. Между Декартом и трагиками имело место непроизвольное согласие во взглядах на человеческую природу и ее страсти; столь же непроизвольно обнаружилось разногласие между Декартом и Мольером.

В трагической и комической поэзии тогдашней Франции, в Корнеле и Мольере, можно подметить отражение двух течений французской философии того времени, картезианского и гассендистского. «Нельзя только относиться к делу педантично и думать о число школьной зависимости. Даже не учась у Гассенди, как это действительно было, и не зная Лукреция, философское стихотворение которого они перевели, Мольер симпатизировал сенсуализму здравого смысла, в противоположность дуалистическому и спиритуалистическому учению Декарта. Не нужно было также личной злобы и даже партийного озлобления, чтобы выставить в смешном виде аффектированных и эксцентричных картезианок. Эти фигуры сами просились в комедию. Я оставляю нерешенным, взял ли он мишенью своих непадок в лице Марфуриуса в «Mariage force» картезианское сомнение или, наоборот, общие, издавна известные фразы скептицизма. Но в «Femmes savantes» он затронул если не исключительно, то в некоторых наиболее сильных местах, те нелепости, к которым привела картезианская мода у женщин. Его фигуры не типичные картезианки, а просто сумбурные женщины, которые восхищаются всем, что пахнет ученостью: одна хвалит Платона, другая - Эпикура, третья находит «частицы» прелестными, «пустоту» отвратительной и себя самою - очень тонкой в своей любви к «тонкой материи». Все это картезианские понятия, которые для женщины являются делом вкуса и объектом склонности, подобно другим предметам моды. «Я люблю его вихри,» - говорит Арманд, а мать его продолжает: «А я - его падающие миры». В наиболее смешном виде Мольер выставляет спиритуалистическую манию, которая считает тело с его потребностями и влечениями, чувственную человеческую природу, за презренную мишуру, иметь сношения с которой дух должен считать ниже своего достоинства. Глава семьи Хризаль иного мнения и отвечает своей супруге, совсем в стиле Гассенди: «Мое тело - это я сам, и я хочу заботиться о нем, хотя бы оно было мишурой; это я сам, и я хочу заботиться о нем, хотя бы оно было мишурой; эта моя мишура мне дорога». [2, с. 16]

Еще в 1690 году появились сатирические произведения, направленные против картезианской моды - сочинения иезуита Даниэля «Voyage du monde de Descartes». Автор утешает себя изменчивостью моды. Вся сатира исходит из того сенсуалистического образа мыслей, в котором иезуиты сходились с Гассенди, в особенности в оппозиции к учению Декарта. Своими возражениями, обвинениями, шутками они преследуют в последнем на свой лад его спиритуалистический характер. «Чтобы сделать его смешным, Даниэль заставляет философа быть как бы магом своего учения, который обладает способностью действительно отделять свою душу от тела, откладывать в сторону последнее, как платье, и в форме чистого духа пускаться в странствия; во время такого духовного отсутствия в Стокгольме похоронили философа, а теперь он пребывает на третьем небе, занятый построением мира из тонкой материи, запасы которой он там нашел. Кто хочет легко разгадать все загадки мира, должен посетить этого миростроителя наверху, в его мастерской; нужно только снять с себя тело и пуститься в странствование души, что легко можно сделать при содействии картезианца, ибо учитель снабдил своих учеников чудесным даром, которым он обладал.» [2, с. 17]

Спиритуализм картезианского учения - вывод из дуалистического его воззрения на отношение между душой и телом, и в этом воззрении содержатся вопросы, вызвавшие первые попытки дальнейшего развития системы.

В заключении, я бы хотела сказать, что мне очень понравилась мысль Куно Фишера (хотя вполне возможно, что не он первый ее изложил) о том, что, несмотря ни на какие, даже самые строжайшие, запреты, новая философия, если она прогрессивна, ясно, точно и красиво изложена, начитает овладевать умами передовых людей эпохи как бы подпольно или, как выразился Фишер, «подсознательно». Новую систему познания природы, новое миросозерцание, если они уже были сформулированы и изложены и с ними ознакомилось какое-то количество людей, невозможно скрыть от пытливых и жаждущих знаний умов. Если «новое знание» удобно и понятно, оно начинает охватывать все большие и большие пространства применения, уже выходящие за рамки просто науки. Именно таким образом «новое мышление» может стать модой, проникнуть в сферу обихода и превратиться в «модный беспредметный спор», практически теряя свою суть. И такое происходило и происходит не только с Декартом. Любое учение может быть взято и адаптировано, приспособлено для определенных нужд. Оставляется канва - слова, фразы, выражения, отдельные аксиомы, и ими объясняется все, что угодно. Не думаю, что Марксу понравилось бы то, как его учение было «развито» до Марксизма-Ленинизма, а затем превратилось в «Учение Маркса-Ленина-Сталина». Любая, даже самая прогрессивная идея, насколько я понимаю, может быть низведена до полнейшего абсурда. Вот здесь мы и наталкиваемся на проблему существования философии и ее практического применения. Именно на уровне практики и происходит исторический отбор любого научного учения и знания. История выбирает лучшее, дающее результаты, прогрессивное, и отсеивает все утопичное и не прошедшее проверку.

1234

Название: Французский картезианизм XVII века
Дата: 2007-05-31
Просмотрено 8544 раз