Реклама





Книги по философии

Поль Валери
Об искусстве

(страница 14)

Писать -- это значит настолько крепко и настолько точно, насколько это в наших силах, создавать такой механизм языка, при помощи которого разряд возбужденной мысли в состоянии одолевать реальные сопротив­ления, а это требует от писателя, чтобы он раздвоился наперекор себе. И именно в этом исключительном смыс­ле человек в целом становится автором. Все остальное не от него, а от какой-то его части, от него оторвавшей­ся. Его дело состоит в том, чтобы между эмоцией, или первоначальным намерением, и теми конечными завер­шениями, какими являются забвение, смутность -- фа­тальные следствия мысли, -- ввести созданные им про­тиворечия, дабы в качестве посредствующих звеньев они извлекали из чисто преходящей природы внутренних явлений немного обновляющейся активности и незави­симого существования...

5*

Возможно, что в те времена я преувеличивал явные недостатки всякой литературы, никогда не дающей удовлетворения всем запросам духа. Мне не нравилось, что одни функции оставались праздными, а другими пользовались. Я могу также сказать (это значит -- ска­зать то же самое), что выше всего я ставил сознатель­ность; я отдал бы много шедевров, казавшихся мне не­произвольными, за одну страницу явственно целеустрем­ленную.

Эти ошибки, которые было бы легко защитить и ко­торые я далеко не считаю настолько неплодотворными, чтобы подчас к ним не возвращаться, -- отравляли мои попытки. Все мои предписания, слишком настойчивые и слишком точные, были вместе с тем слишком общими, чтобы суметь помочь мне при каких бы то ни было об­стоятельствах. Нужны долгие годы, дабы истины, кото­рые мы создаем себе, стали в нас плотью.

Таким образом, вместо того чтобы найти в себе эти условия и эти преграды, подобные высшим силам, ко­торые позволяют нам продвигаться вперед вопреки пер­воначальному нашему намерению, -- я натыкался на не­взыскательно расставленное крючкотворство; и я умышленно представлял себе вещи сложнее, чем они должны были казаться глазам столь молодого человека, каким я был. А с другой стороны, я видел повсюду одни лишь потуги, приспособленчество, отвратительную легкость: все это случайное богатство, пустое, как роскошь снов, где смешивается и переплетается бесконечность изно­шенных вещей.

Ежели я отдавал себя игре случайностей на бумаге, мне на ум приходили лишь слова, свидетельствовавшие о немощи мысли: гений, тайна, глубина... -- определе­ния, пригодные для пустоты, говорящие меньше о пред­мете, нежели о лице, пользующемся им. Как ни старал­ся я себя обмануть, эта умственная политика оказалась куцей: беспощадностью суждений я так стремительно отвечал предложениям, зарождающимся во мне, что ито­гом обмена каждую данную минуту был нуль 7.

В довершение несчастия я обожал, смущенно, но страстно, точность: я смутно притязал управлять свои­ми мыслями.

7*

6*

Я чувствовал, конечно, что по необходимости -- и иначе не может быть -- наш разум должен считаться со своими случайностями; созданный для неожиданно­сти, он ее дает и ее получает: его намеренные ожида­ния остаются без непосредственных результатов, а его волеустремления или точные действия оказываются по­лезными лишь после совершившегося, -- как в некой вто­ричной жизни, рождающейся в какой-то высший миг его просветления. Но я не верил в особое могущество безу­мия, в необходимость невежества, в проблески бессмыс­лия, в творческий сумбур. У того, что нам дарит слу­чай, всегда есть несколько капель отцовской крови. На­ши откровения, думал я, лишь явления определенного порядка, и нужно еще суметь объяснить эти постижи­мые явления. Это нужно всегда. Даже удачнейшие из наших интуиции оказываются в какой-то степени итогами, неточными от избытка, в сравнении с нашей обыч­ной ясностью, и неточными от недостачи, в сравнении с бесконечной сложностью тех даже незначительных ве­щей и реальных случаев, которые интуиция притязает подчинить нам. Наша личная заслуга, по которой мы томимся, заключается не столько в том, чтоб вынести их, сколько в том, чтоб их уловить, и не столько в том, чтоб их уловить, сколько в том, чтоб в них разобрать­ся. И наша отповедь своему "гению" подчас значитель­но ценнее, нежели его атака.

Впрочем, мы прекрасно понимаем, что вероятность неблагосклонна этому соблазну: разум бесстыдно на­шептывает нам миллион глупостей за одну красивую идею, которую нам оставляет; но и сама эта удача при­обретает в итоге некоторое значение лишь соответствен­но тому, что принесет она нашей цели. Так, руда, лишен­ная ценности в пластах и залежах, приобретает значи­мость на солнце благодаря обработке на поверхности.

Таким образом, отнюдь не интуитивные элементы придают произведениям их ценность: отнимите самые произведения, и ваши просветления станут не больше как умственными случайностями в статистике местной жизни мозга. Их подлинная ценность не обусловлена ни мраком их зарождения, ни предполагаемой глубиной, откуда мы наивно любим выводить их, ни драгоценным изумлением, которое они в нас самих вызывают, но все­го лишь совпадением с нашими потребностями и тем обдуманным применением, которое мы сумеем для них найти, -- иначе говоря, полнотой сотрудничества всего человека.

8*

Но если ясно, что наши самые большие прозрения интимно переплетаются с самыми большими вероятно­стями ошибок и что равнодействующая наших мыслей в известном смысле лишена значимости, то мы должны приучить к безустанному труду ту часть нашего "Я", которая производит отбор и созидательно действует. Об остальном, ни от кого не зависящем, говорить так же бесполезно, как о прошлогоднем снеге. Ему дают име­на, его обожествляют, его терзают, но всуе: это может привести лишь к увеличению притворства и обмана и так естественно связано с честолюбием, что не знаешь, является ли фальшь ее основой или производным. Дур­ная привычка принимать метонимию за открытие, мета­фору за доказательство, словоизвержение за поток капи­тальных знаний, а себя самого за пророка, -- это зло рождается вместе с нами.

У Леонардо да Винчи нет ничего общего с этим сум­буром. Среди множества идолов, из числа которых мы должны выбирать, поскольку необходимо поклоняться хотя бы одному из них, он остановил свой взгляд на той Упорной Строгости, которая сама себя почитает наибо­лее требовательным божеством (но, видимо, наименее грубым из всех, поскольку все остальные сообща нена­видят ее).

Только при такой Строгости возможна положитель­ная свобода, тогда как внешняя свобода есть только подчинение всякому велению случая; чем больше мы ею пользуемся, тем сильнее мы остаемся привязанными к одной и той же точке, подобно пробке на море, кото­рую никто не держит, которую все притягивает и в ко­торой взаимно сталкиваются и взаимно уничтожаются все силы вселенной.

Совокупность деятельности этого великого Леонардо единственно вытекает из его великой цели, словно бы не отдельная личность была связана с ней, -- его мысль кажется более универсальной, более последовательной и более изолированной, чем могла бы быть любая ин­дивидуальная мысль. Очень возвышенный человек ни­когда не бывает оригинален 8. Его личность в меру зна­чительна. Мало несоответствий, никаких интеллектуальных предрассудков. Нет пустых страхов. Он не боится анализов, -- он их доводит, или они его доводят, до от­даленных последствий; он возвращается к реальности без всяких усилий. Он подражает; он открывает; он не отвергает старого из-за того, что оно старо, и не отвер­гает нового из-за того, что оно ново; но он извлекает из него нечто извечно актуальное.

9*

Ему предельно чужда та сильная и малопонятная вражда, которую полтораста лет спустя провозгласил между духом тонкости и духом геометрии человек 9, со­вершенно не воспринимавший искусства, который не мог представить себе это деликатное, но вполне естествен­ное соединение различных наклонностей; который ду­мал, что живопись -- суета; что подлинное красноречие смеется над красноречием; который вовлекает нас в па­ри, где он теряет всю тонкость и всю геометрию, -- и ко­торый, обменяв новую лампу на старую, стал занимать­ся подшиванием бумаг из своих карманов в то время, когда наступил час дать Франции славу исчисления бес­конечности...

Для Леонардо не существовало откровений. Не было и пропастей по сторонам. Пропасть заставила бы его лишь подумать о мосте. Пропасть послужила бы лишь толчком для опытов над некой большой механической птицей...

И сам он должен был рассматривать себя как обра­зец красивого мыслящего животного, предельно гибко­го и свободного, наделенного различного рода движе­ниями, умеющего, по малейшему желанию всадника, без сопротивления и без промедления переходить от од­ного аллюра к другому. Чутье тонкости и чувство гео­метрии, -- их используешь и их оставляешь наподобие образцовой лошади, меняющей последовательность рит­ма... В совершенстве координированному существу до­статочно предписать себе некоторые перемены, скрытые и весьма простые в волевом отношении, чтобы он мог тотчас же перейти из области чисто формальных превра­щений и символических действий в область несовершен­ных знаний и непосредственной реальности. Обладать этой свободой глубоких перемен, вводить в действие та­кой регистр приспособлений, -- это значит лишь пользо­ваться полнотой человеческих возможностей, той, ка- кою наше воображение наделяет людей античности.

10*

Высшее изящество нас смущает. Это отсутствие смя­тенности, пророчествования и патетизма; эта четкость целей; это примирение между вниманием к частности и мощью мысли, вечно достигаемое мастером равновесия; это презрение к иллюзионизму и к искусственности; это пренебрежение театральностью у самого изобретатель­ного из людей -- представляется нам скандалом. Есть ли что-либо более трудное для нас, бедных, которые соз­дают себе из "чувствительности" некую профессию, пре­тендуют на то, что обладают всем, при помощи несколь­ких примитивных эффектов контраста и отклика, и что понимают все, создавая себе иллюзию самоотождествле­ния с зыбкой и подвижной сущностью нашего времени?

Название книги: Об искусстве
Автор: Поль Валери
Просмотрено 139439 раз

......
...456789101112131415161718192021222324...