Реклама





Книги по философии

Поль Валери
Об искусстве

(страница 13)

38* Сегодня это мировые линии, которые, однако, нельзя больше видеть.

Может быть -- слышать?.. ибо только движения, угадываемые в музыке, способны помочь нам как-то понять или вообразить тра­екторию во времени-пространстве. Длительный звук означает точку.

39* Невозможно больше говорить о каком-то механизме. Это -- иной мир.

40* Ничто не укладывается с таким трудом в сознании публи­ки -- и даже критики, -- как эта некомпетентность автора в своем творении, коль скоро оно появилось на свет.

ЗАМЕТКА И ОТСТУПЛЕНИЕ

(Фрагмент)

Почему, -- спрашивают обычно, -- автор заставил своего героя от­правиться в Венгрию? Потому, что ему хотелось, чтобы он послушал немного инструмен­тальной музыки из венгерских ме­лодий. Он искренне в этом созна­ется. Он бы заставил его поехать куда угодно, если бы нашел для этого малейший повод.

Г. Берлиоз. Предисловие к "Гибе­ли Фауста"

Нужно простить мне такое претенциозное и поисти­не обманчивое заглавие 1. У меня не было намерения вводить в заблуждение, когда я ставил его над этим не­большим трудом. Но прошло двадцать пять лет с тех пор, как я написал его, и после столь длительного охлаждения название представляется мне излишне силь­ным. Его самоуверенность надлежало бы смягчить. Что касается текста... Но теперь и в голову не пришло бы его написать. Немыслимо! -- сказал бы ныне разум. Дойдя до n-го хода шахматной партии, которую знание играет с бытием, мы обольщаем себя тем, что обучены противником; мы принимаем соответствующий вид; мы становимся жестокими к молодому человеку, которого поневоле приходится признавать своим предком; мы на­ходим у него необъяснимые слабости, которые почита­лись его подвигами; мы восстанавливаем его наивность. Но это означает, что мы кажемся себе более глупыми, чем были на самом деле. Но -- глупыми по необходимо­сти, глупыми по "государственным" соображениям. Быть может, нет более жгучего, более глубокого, более плодотворного соблазна, чем соблазн самоотречения: каж­дый новый день ревнует к отошедшим, и его обязан­ность именно в этом и состоит; мысль с отчаянием от­вергает, что она раньше была сильнее; ясность сегод­няшнего дня не желает озарять в прошлом дни, кото­рые были еще яснее; и первые слова, которые восход солнца заставляет нашептывать пробуждающийся разум, звучат в этом Мемноне так: "Nihil reputare actum... " *

* Ничто не считать законченным (латин. ).

Перечитывать, следовательно, -- перечитывать после забвения, перечитывать себя без тени нежности, без чувства отцовства, с холодной и критической остротой, в жестоко творческом ожидании смешного и уничижи­тельного, с полным безучастием, с рассудительным взглядом, -- значит, переделать свой труд или предчув­ствовать, что можно переделать его совсем наново.

1*

Предмет заслуживал бы этого. Но он не переставал быть выше моих сил. Я никогда и не мечтал взяться за него: появлением этого небольшого очерка я обязан гос­поже Жюльетте Адан, которая в конце 1894 года, по любезной рекомендации господина Леона Доде, просила меня написать его для "Нового обозрения".

Несмотря на свои двадцать три года, я был в чрез­мерном затруднении. Я понимал, что знал Леонардо зна­чительно меньше, нежели его почитал.

Я видел в нем главного героя той Интеллектуальной комедии, которая еще по сию пору не нашла своего поэ­та и которая для моих вкусов была бы много ценнее Человеческой комедии и, быть может, даже Комедии Божественной. Я чувствовал, что этот мастер своих воз­можностей, этот властелин рисунка, образов, расчета нашел основную исходную точку, с которой всякие на­чинания в области знания и все операции искусства ста­новятся одинаково легкими, а счастливые взаимодействия анализа и актов -- странно правдоподобными: мысль чу­додейственно возбуждающая.

Но то была мысль слишком непосредственная -- мысль без значимости -- мысль бесконечно распростра­ненная и, следовательно, пригодная для беседы, но не для писательства.

2*

Этот Аполлон очаровывал меня до крайности. Что может быть привлекательнее божества, которое отвер­гает всякую загадочность, которое не строит своего мо­гущества на смятении наших чувств, не направляет свой престиж на самые темные, самые нежные или са­мые мрачные стороны нашего существа, вынуждает нас соглашаться, а не подчиняться, и полагает свое основ­ное чудо лишь в том, что разоблачает себя, а свою глубину -- только в хорошо выведенной перспективе. И есть ли лучший признак подлинной и законной вла­сти, чем пользование ею без всяких покровов? -- Ни­когда у Диониса не было врага более решительного, ни более чистого, ни более вооруженного знаниями, неже­ли этот герой, который был занят не столько подчине­нием или уничтожением чудищ, сколько изучением дви­жущих сил, и который пренебрегал пронзать их стрела­ми, ибо пронзал их вопросами; он был скорее их вер­ховным вождем, чем победителем, а это значит, что для него не было более полной победы, нежели возможность их понять, -- почти до возможности воспроизвести и по­вторить их; и едва только он улавливал регулирующий их закон, как отбрасывал их, смехотворно низводя к убогому состоянию вполне частных явлений и объясни­мых парадоксов.

Как ни поверхностно изучил я его рисунки и рукопи­си, они меня ослепили. Эти тысячи заметок и зарисовок отложили во мне потрясающее впечатление некой кош­марной совокупности искр, вызванных разнообразней­шими ударами какого-то фантастического производства. Изречения, рецепты, советы самому себе, опыты раз­мышлений, вновь возобновляющихся; иногда закончен­ное описание, иногда разговор с самим собой, обраще­ние к себе на "ты"...

Но у меня не было никакого желания повторять, что он был тем-то и тем-то: и художником, и математиком, и... Словом, -- художником самой вселенной 2. Всякому ведомо это.

3*

Я не считал себя достаточно ученым, чтобы пытать- ея развернуть детали его изысканий, попробовать, на­пример, определить точный смысл его Impeto 3, которым он так широко пользуется в своей динамике; или пус­титься в рассуждения по поводу его Sfumato 4, которое он ввел в свою живопись; не был я и достаточно эруди­том (и того меньше -- склонен быть им), дабы помыш­лять способствовать, хотя бы в самой малой дозе, уве­личению уже давно известных фактов. Я не чувствовал к эрудиции того ревностного усердия, которое ей подо­бает. Изумительный дар собеседования Марселя Шво­ба 5 больше влек меня к личной его обаятельности, не­жели к его научным источникам. Я упивался беседой, пока она продолжалась. Я получал удовольствие, не за­трачивая труда. Но в итоге я спохватывался; моя лень восставала против идеи безнадежных чтений, бесконеч­ных

4*

проверок, дотошных методов, предохраняющих от уверенности. Я говорил своему другу, что ученые люди рискуют много больше других, ибо они заключают па­ри, а мы остаемся вне игры, причем у них есть две возможности ошибаться: наша, которая чрезвычайно лег­ка, и их собственная, требующая больших усилий. Ес­ли на их долю и выпадает счастье раскрыть некоторые факты, то самое количество восстановленных матери­альных истин подвергает опасности подлинную реаль­ность, искомую ими. Истина, в ее грубом состоянии, бо­лее поддельна, чем сама подделка. Документы с одина­ковой случайностью информируют нас и об общих за­конах и об их исключениях. Сами летописцы предпочи­тают сохранять для нас странности своей эпохи. Но то, что верно в отношении эпохи или личности, не всегда позволяет лучше познать их. Никто не тождествен совокупности своих внешних признаков; кто из нас не го­ворил или не сделал того, что ему несвойственно! Под­ражание или ляпсус, -- случайность или возрастающая усталость оставаться тем, каков ты есть на самом деле, тебя самого подчас искажают; нас зарисовывают во вре­мя какого-нибудь обеда; этот листок переходит в по­томство, богатое эрудитами, и вот мы закреплены во всей красе на всю литературную вечность. Фотография лица, в ту минуту искаженного гримасой, -- неопровер­жимый документ. Но покажите этот документ кому-ни­будь из друзей модели -- и они его не узнают.

У меня было достаточно других софизмов для оправ­дания своих антипатий, -- так изобретательно отвраще­ние к длительному труду. Все же, быть может, я не по­боялся бы встречи с этими неприятностями, если бы ду­мал, что они приведут меня к желанной цели. Влек же меня, в моих тайниках, интимный закон этого великого Леонардо. Мне не нужно было ни его истории, ни даже плодов его мыслей... От этого чела, украшенного венка­ми, я мечтал обрести лишь одну миндалину.

Что же делать среди стольких отречений, когда у те­бя пет ничего, кроме желаний, и вместе с тем ты опья­нен интеллектуальной жаждой и гордостью?

Обольщать себя надеждами? Привить себе некото­рую литературную горячку? Лелеять ее исступление?

Я страстно искал красивой темы. Но как этого мало перед бумагой!

Великая жажда, конечно, чревата сама по себе свер­кающими видениями; она воздействует на какие-то скрытые субстанции, как невидимый свет на богемское стекло, богатое окисью урана; она освещает все, чего ка­сается, она заставляет бриллиантами светиться кувши­ны, она придает опаловый блеск графинам... Но те на­питки, которые она рождает, обладают только видимо­стью правдоподобия. Я же считал всегда, и считаю по­сейчас, недостойным писать из энтузиазма. Энтузиазм -- не есть душевное состояние писателя 6.

Как бы ни было велико могущество огня, оно ста­новится полезным и движущим только благодаря ма­шине, в которую его вводит искусство; нужно, чтобы хорошо размещенные преграды затрудняли его полное рассеяние и чтобы задержка, удачно противопоставлен­ная неумолимому восстановлению равновесия, дала воз­можность кое-что спасти от бесполезного охлаждения жара.

Когда дело идет о речи, автор, обдумывающий ее, на­чинает чувствовать себя одновременно и источником, и инженером, и регулятором: одно в нем является возбу­дителем, другое предусматривает, сочетает, умеряет, от­кидывает; третье -- логика и память -- устанавливает факты, охраняет связи, обеспечивает известную длитель­ность искомого, желаемую совокупность.

Название книги: Об искусстве
Автор: Поль Валери
Просмотрено 139432 раз

......
...34567891011121314151617181920212223...