Реклама





Книги по философии

Поль Валери
Об искусстве

(страница 11)

(В рукописях Леонардо неоднократно встречаются планы собора, который так и не был построен. Как пра­вило, угадываешь в них собор святого Петра, который в этом виде мог бы помрачить детище Микельанджело 21. На исходе стрельчатого периода и в разгар возрождения древностей Леонардо находит между двумя этими образцами великий замысел византийцев: купол, возне­сенный над несколькими куполами, ступенчатые взду­тия луковиц, роящихся вокруг самой высокой, -- и во всем этом дерзость и чистая орнаментация, каких зод­чие Юстиниана никогда не знали. )

Каменное творение пребывает в пространстве; то, что именуют пространством, может быть соотнесено с за­мыслом какой угодно постройки; постройка архитектур­ная истолковывает пространство и ведет к гипотезам о его природе совершенно особым образом, ибо она явля­ется одновременно равновесием материалов в их зависи­мости от тяготения, видимой статической целостностью и в каждом из этих материалов -- другим, молекуляр­ным, равновесием, о коем мало что известно. Тот, кто создает монументальную постройку, первым делом оп­ределяет силу тяжести и сразу вслед за тем проникает в туманное атомное царство. Он сталкивается с проб­лемой структуры 22: нужно знать, какие комбинации над­лежит измыслить, дабы удовлетворить требованиям прочности, упругости и т. д., действующим в заданных пределах пространства. Мы видим теперь, каково логи­ческое развитие вопроса, -- как из области архитектур­ной, столь часто оставляемой практикам, следует пере­ход к более глубоким теориям общей физики и меха­ники.

Благодаря гибкости воображения свойства данной постройки и внутренние свойства взятого наугад веще­ства взаимно друг друга проясняют. Стоит нам мыслен­но представить пространство, как оно тотчас перестает быть пустым, заполняется массой условных конструк­ций и может быть в любом случае выражено сочета­нием смежных фигур, которые мы вольны уменьшать до каких угодно размеров. Какой бы сложной мы ни мыс­лили постройку, многократно воспроизведенная и соответственно уменьшенная в размере, она составит перво­элемент некой системы, чьи свойства будут обусловлены свойствами этого элемента. Таким образом, мы охваче­ны сетью структур и среди них мы движемся. Если, оглядываясь вокруг, мы обнаруживаем, сколь многочис­ленны формы заполнения пространства -- иными слова­ми, его упорядочения и его понимания, -- и если, далее, мы обратимся к условиям, определяющим восприятие са­мых различных вещей -- будь то ткань или минерал, жидкость или пар -- в их качественной индивидуально­сти, составить о них четкое представление мы сумеем не иначе, как увеличивая элементарную частицу этих организаций и вводя в них такую постройку, простое умножение которой воспроизводит структуру, обладаю­щую теми же свойствами, что и рассматриваемая... При таком подходе мы можем двигаться безостановочно в столь различных на взгляд сферах, как сферы художни­ка и ученого, -- от самых поэтических и даже самых фан­тастичных построений до построений осязаемых и весо­мых. Проблемы композиции соответствуют проблемам анализа; и отказ от слишком упрощенных понятий, ка­сающихся не только структуры вещества, но и формиро­вания идей, представляет психологическое завоевание нашего времени. Субстанциалистские фантазии и догма­тические толкования исчезают, и наука построения ги­потез, имен и моделей освобождается от произвольных теорий и культа простоты.

С беглостью, за которую один читатель будет мне признателен и которую другой -- простит мне, я отме­тил только что чрезвычайно важную, на мой взгляд, эволюцию. Чтобы ее проиллюстрировать, лучше всего сослаться на самого Леонардо, выбрав из его текстов фразу, которая, можно сказать, в каждой части своей так усложнилась и так очистилась, что стала основопо­лагающей формулой современного понимания мира.

"Воздух, -- пишет он, -- заполнен бесчисленными прямы­ми светящимися линиями, которые пересекаются и спле­таются, никогда не сливаясь, и в которых всякий пред­мет представлен истинной формой своей причины (своей обусловленности)" -- "L'aria e piena d'infinitй Unie rette e radiose insieme intersegate e intessute sanza ochupati­one lima dellaltra rapresantano aqualunche obieto lauera forma dйlia lor chagione" (Рук. А, фол. 2). Фраза эта, по-видимому, содержит в зародыше теорию световых колебаний, что подтверждается, если сопоставить ее с другими его высказываниями на ту же тему *.

* См. рукопись A: "Siccome la pietra gittata nell'acqua... "; см. также любопытную и живую "Историю математики", принадлежа­щую г. Либри, и работу Ж. -Б. Вентури "Очерк математических тру­дов Леонардо", Париж, год V (1797).

37*

Она ри­сует схему некой волновой системы, в которой все ли­нии могут служить лучами распространения. Но науч­ные предвидения такого рода всегда подозрительны, и я не придаю им большого значения; слишком много лю­дей считает, что все открыли древние. К тому же цен­ность всякой теории выявляется в логических и экспе­риментальных выводах из нее. Здесь же мы располага­ем лишь рядом утверждений, коих интуитивным источ­ником было наблюдение над колебаниями водяных и звуковых волн. Интерес приведенной фразы -- в ее фор­ме, позволяющей ясно представить определенную сис­тему -- ту самую, о которой я все время говорил в этом очерке 23. Истолкование еще не приобретает здесь ха­рактера расчета. Оно сводится к передаче некоего образа, к передаче конкретной связи между явлениями или, точнее сказать, их образами 24. Леонардо, по-види­мому, было известно такого рода психологическое экс­периментирование, но мне кажется, что за три века, ис­текшие после его смерти, никто не разглядел этого метода, хотя все им пользовались -- по необходимости. Я по­лагаю также -- и, возможно, захожу в этом слишком далеко! -- что пресловутая вековая проблема полного и пустого может быть связана со знанием или незнанием этой образной логики. Действие на расстоянии вообра­зить невозможно. Мы определяем его посредством абст­ракции. В разуме нашем только абстракция potest fa-cere saltus *. Сам Ньютон, придавший дальнодействиям аналитическую форму, сознавал недостаточность их уяс­нения. Обратиться к методу Леонардо суждено было в физике Фарадею. Вслед за капитальными трудами Ла­гранжа, Д'Аламбера, Лапласа, Ампера и многих других он выдвинул изумительные по своей смелости концеп­ции, которые, строго говоря, были лишь развитием в его воображении наблюдаемых феноменов; а воображе­ние его отличалось столь изумительной ясностью, что "его идеи могли выражаться в простой математической форме и соперничать в этом смысле с идеями ученых-математиков" **. Правильные комбинации, которые об­разуют железные опилки вокруг полюсов магнита, были в его представлении моделями передачи того же самого дальнодействия. Он тоже наблюдал системы линий, свя­зывающих все тела и заполняющих все пространство, -- с тем чтобы объяснить электрические явления и даже гравитацию; эти силовые линии мы рассматриваем здесь как линии наименьшего сопротивления понимания!

* Может совершить скачок (латин. )

** Дж. Клерк Максвелл, Предисловие к "Учению об электри­честве и магнетизме".

39*

38*

Фарадей не был математиком, но его отличал от них, единственно способ выражения мысли, отсутствие ана­литических символов. "Там, где математики видели си­ловые полюсы, взаимодействующие на расстоянии, Фарадей очами своего разума видел силовые линии, пе­ресекающие все пространство; там, где они видели толь­ко расстояние, Фарадей видел среду" *. Для физики бла­годаря Фарадею открылась новая эпоха; и когда Дж. Клерк Максвелл перевел идеи своего учителя на язык математики, научная мысль стала изобиловать подоб­ными основополагающими образами. Начатое им иссле­дование среды как поля действия электричества и сре­доточия межмолекулярных связей остается важнейшим занятием современной физики. Все большая точность, требуемая для выражения различных форм энергии, стремление видеть, а также то, что можно назвать фа­натическим культом кинетики, вызвали к жизни гипоте­тические конструкции, представляющие огромный логи­ческий и психологический интерес. У лорда Келвина, в частности, столь сильна потребность выражать тончай­шие естественные операции посредством мыслимой свя­зи, разработанной до полной возможности материали­зоваться, что в его глазах всякое объяснение должно приводить к какой-то механической модели. Такой ум ставит на место инертного, застывшего и устарелого атома Босковича и физиков начала этого века окутанный тканью эфира механизм, уже сам по себе необычай­но сложный и вырастающий в конструкцию достаточно совершенную, чтобы удовлетворять разнообразнейшим условиям, которые она призвана выполнить. Ум этот без всякого усилия переходит от архитектуры кристалла к архитектуре каменной или железной; в виадуках, в сим­метриях балок и распорок он обнаруживает аналогию с симметрией сил упругости, выявляемой в гипсе и квар­це при сжатии, раскалывании или же -- иным обра­зом -- при прохождении световой волны 25.

* Дж. Клерк Максвелл.

Люди эти, нам кажется, прозревали описанные здесь методы; и мы даже позволяем себе распространить эти методы за пределы физики; мы полагаем, что не было бы ни безрассудно, ни совершенно невозможно попы­таться вывести формулу непрерывности мыслительных операций Леонардо да Винчи или любого другого интел­лекта, обозначенного анализом условий, которые надле­жит выполнить... 26.

40*

Художники и любители искусства, которые перели­стывали эти страницы, надеясь найти в них кое-что из впечатлений, полученных в Лувре, Флоренции или Ми­лане, должны будут простить мне свое разочарование. Мне кажется, однако, что, вопреки внешнему впечатле­нию, я не слишком удалился от их излюбленной темы. Более того, я полагаю, что наметил здесь первостепен­ную для них проблему композиции. Я, без сомнения, удивлю многих, сказав, что различные трудности, свя­занные с достижением художественного эффекта, рас­сматриваются и решаются обыкновенно с помощью по­разительно темных понятий и терминов, порождающих тысячи недоразумений. Немало людей отдает долгие го­ды попыткам заново переосмыслить понятия красоты, жизни или непостижимости. Между тем десяти минут простой самососредоточенности должно оказаться до­статочно, чтобы разделаться с этими idola specus * и при­знать несостоятельность сочетания абстрактного -- всег­да бессодержательного -- термина с образом, всегда и всецело личным. Точно так же отчаяние художников рождается чаще всего из трудности или невозможности передать средствами их искусства образ, который, как кажется им, обесцвечивается и тускнеет, когда они облекают его в слова, кладут на полотно или нотный стан. Еще несколько сознательных минут может уйти на кон­статацию иллюзорности стремления перенести в чужую душу собственные фантазии. Намерение это почти не­постижимо. То, что именуют реализацией, есть, в сущности, вопрос отдачи; сюда совершенно не входит лич­ное чувство, то есть смысл, который всякий автор вкла­дывает в свой материал, -- все здесь сводится к харак­теру этого материала и восприятию публики. Эдгар По, который в этом неспокойном литературном веке был са­мой молнией на фоне общего хаоса и поэтических бурь (его анализ, подобно анализам Леонардо, венчает подчас загадочная улыбка), основываясь на психологии и на возможностях эффектов, точно рассчитал реакцию свое­го читателя 27. При таком подходе всякое смещение эле­ментов, произведенное с тем, чтобы его заметили и оце­нили, зависит от ряда общих законов и от частного, за­ранее рассчитанного восприятия определенной катего­рии умов, которой оно непосредственно адресовано; тво­рение искусства становится, таким образом, механиз­мом, призванным порождать и комбинировать индивиду­альные порождения этих умов. Я предчувствую негодо­вание, которое может вызвать эта мысль, совсем лишен­ная привычной возвышенности; но само это негодование послужит прекрасным свидетельством в пользу выдви­нутой здесь идеи, без того, впрочем, чтобы она имела хоть что-либо общее с произведением искусства.

Название книги: Об искусстве
Автор: Поль Валери
Просмотрено 139438 раз

......
...123456789101112131415161718192021...