Реклама





Книги по философии

Поль Валери
Об искусстве

(страница 9)

28*

29*

Он, этот символический ум, хранит обширнейшее собрание форм, всегда прозрачный клад обличий при­роды, всегда готовую силу, возрастающую вместе с рас­ширением своей сферы. Он состоит из бездны существ, бездны возможных воспоминаний, из способности раз­личать в протяженности мира невероятное множество отдельных вещей и тысячами способов их упорядочи­вать. Ему покоряются лица, конструкции тела, машины. Он знает, что образует улыбку; он может расположить ее на стене дома, в глубинах сада; он распутывает и свивает струи воды, языки пламени. Когда рука его да­ет выражение воображаемым атакам, изумительными снопами ложатся траектории бесчисленных ядер, обру­шивающихся на равелины тех городов и крепостей, ко­торые он только что построил во всех их деталях и ко­торые укрепил. Как если бы трансформации вещей, пре­бывающих в покое, казались ему слишком медленными, он обожает битвы, бури, наводнения. Он достиг це­лостного охвата их механики, способности восприни­мать их в кажущейся независимости и жизни их част­ностей -- в безумно несущейся горсти песка, в смешав­шихся мыслях каждого из сражающихся, где сплетают­ся страсть и глубочайшая боль *. Он входит в детское тельце, "робкое и быстрое", ему ведомы грани стари­ковских и женских ухваток, простота трупа. Он владеет секретом создания фантастических существ, коих ре­альность становится возможной, ежели мысль, согла­сующая их части, настолько точна, что придает целому жизнь и естественность. Он рисует Христа, ангела, чу­довище, перенося то, что известно, то, что существует повсюду, в новую систему, -- пользуясь иллюзионизмом и отвлеченностью живописи, каковая отражает лишь од­но свойство вещей и дает представление обо всех. От ус­коренных или замедленных движений, наблюдаемых в оползнях и каменных лавинах, от массивных складок он идет к усложняющимся драпировкам, от дымков над крышами -- к далеким сплетениям ветвей, к букам, та­ющим на горизонте, от рыб -- к птицам, от солнечных бликов на морской глади -- к тысячам хрупких зеркал на листьях березы, от чешуи -- к искрам, движущимся в бухтах, от ушей и прядей -- к застывшим водоворотам раковин. От раковины он переходит к свертыванию волнового бугра, от тинистого покрова мелких прудов -- к прожилкам, которые должны его прогревать, к элемен­тарным ползучим движениям, к скользким ужам. Он все оживляет. Воду вокруг пловца ** он наслаивает лентами, пеленами, очерчивающими усилия мускулов. Воздух он запечатлевает струящимся в хвосте у ласточек -- волок­нами теней, вереницами пенистых пузырьков, которые эти воздушные потоки и нежное дыхание должны разрывать, оставляя их на голубоватых листах простран­ ства, в его смутной хрустальной плотности.

30*

* См. описания битвы, наводнения и т. д. в "Трактате о живо­писи" и в рукописях Института (Ed. Ravaisson -- Mollien). В винд­зорских рукописях мы находим зарисовки бурь, обстрелов и проч.

** Наброски в рукописях Института.

Он перестраивает все здания; самые различные ма­териалы соблазняют его всеми способами своего приме­нения. Он использует все, что разбросано в трех измере­ниях пространства: тугие своды, конструкции, купола, вытянутые галереи и лоджии, массы, поддерживаемые в арках собственной тяжестью, рикошеты и мосты, по­таенные глубины в зелени деревьев, погружающейся в атмосферу, из которой она пьет, и строение перелетных стай, в чьих острых углах, вытянутых к югу, вырази­лась рациональная организация живых существ.

Он играет, он набирается смелости, он ясно переда­ет все свои чувства средствами этого универсального языка. Такую возможность дарует ему избыток метафо­рических способностей. Его склонность растрачивать се­бя на то, в чем есть хоть малейшая частица, хотя бы легчайший отблеск мироздания, крепит его силы и цель­ность его существа. Радость его завершается в декора­циях к празднествам, в восхитительных выдумках, и когда он будет мечтать о создании летающего челове­ка, он увидит его уносящимся ввысь, дабы набрать сне­га на горных вершинах и, вернувшись, разбрасывать его на каменные стогны, дымящиеся от летней жары. Его волнение укрывается в очаровании нежных лиц, ко­торые кривит тень усмешки, в жесте безмолвствующего божества. Ненависти его ведомы все орудия, все улов­ки инженера, все ухищрения стратега. Он устанавлива­ет великолепные военные машины и укрывает их за бас­тионами, капонирами, выступами, рвами, которые в свой черед снабжены шлюзами, дабы изменять внезап­но ход осады; и я вспоминаю также, вкушая при этом всю прелесть итальянской подозрительности XVI века, что он построил башни, в которых четыре лестничных пролета, не связанных между собой и расположенных вокруг общей оси, отделяли наемников от их командиров и отряды наемных солдат -- друг от друга.

Он боготворит тело мужчины и женщины, служащее мерой сущего. Он прекрасно чувствует его длину: то, что роза может подняться к губам, и то, что большой платан во много раз превосходит его в росте, тогда как листва низвергается к прядям волос; и то, что своей лу­чезарной формой оно заполняет мыслимый зал, и вы­гнутый свод, из нее выводимый, и естественную поверх­ность, числящую его шаги 9. Он различает легкое па­дение ступающей ноги, скелет, немотствующий под пло­тью, соразмерности ходьбы и беглую игру теплоты и све­жести, овевающих наготу, с ее туманной белизной и бронзой, которые сливаются в некий механизм. И лицо, этот светящий и светящийся предмет, самый изумитель­ный и самый магнетический из всего, что мы видим, ко­торый невозможно созерцать, ничего на нем не читая, держит его в своей власти. В памяти каждого остаются неявственно несколько сотен лиц вместе с их превра­щеньями. В его памяти они симметрично выстраивались, следуя от одного выражения к другому, от одной иро­нии к другой, от большей мудрости к меньшей, от бла­гостного к божественному 10. Вокруг глаз, этих застыв­ших точек с изменчивым блеском, он заставляет играть и натягиваться, до полного саморазоблачения, маску, в которой сливаются сложная архитектура и пружины, различимые под гладкой кожей.

Ум этот выделяется среди множества прочих как од­на из тех правильных комбинаций, о которых мы гово­рили: чтобы его понять, его, по-видимому, не надо свя­зывать, как большинство остальных, с какой-то нацией, с традицией, с кругом людей, занимающихся тем же искусством. Количество и согласованность его операций делают из него некий симметрический предмет, некую систему, законченную в себе или непрерывно таковой становящуюся.

32*

Он словно создан для того, чтобы отчаивать совре­менного человека, с юных лет обращающегося к специ­ализации, в которой, как полагают, он должен преус­петь потому лишь, что в ней замыкается; указывают при этом на разнообразие методов, на изобилие тонко­стей, на постоянное накопление фактов и теорий -- и все это лишь для того, чтобы прийти к смешению тер­пеливого наблюдателя, усердного исчислителя сущего, человека, который не без пользы -- если слово это умест­но! -- ограничивает себя точными реакциями механиз­ма, с тем, для кого эта работа предназначена, с поэтом гипотезы, с конструктором аналитических материалов 11. Первый -- это само терпение, постоянство направлен­ности, это специальность и неограниченное время. От­сутствие мысли -- его достоинство. Зато второй должен двигаться в кругу разделений и перегородок. Его зада­ча -- их обходить. Я хотел бы провести здесь аналогию между специализацией и упомянутыми выше состояния­ми оцепенелости, которые обязаны длительному ощу­щению. Однако лучшим аргументом является то, что в девяти случаях из десяти всякое значительное открытие вызывается вторжением средств и понятий, в данной области непредвиденных; и поскольку мы приписали этот прогресс построению образов, а затем -- языков, неизбежен вывод, что количество этих языков, коими не- кто владеет, в огромной мере определяет возможность того, что он обнаружит новые. Нетрудно показать, что все те умы, которые служили материалом для целых поколений исследователей и полемистов и которых де­тища столетиями питали человеческое

31*

мнение и чело­веческую манию вторить, были более или менее унинереальными. Достаточно имен Аристотеля, Декарта, Лейбница, Канта, Дидро, чтобы мысль эту обосновать. Мы подошли здесь к радостям конструирования. Рядом примеров мы попытаемся подкрепить предшест­вующие суждения и показать, в самом ее действии, воз­можность и даже необходимость всесторонней игры ума. Я хочу, чтобы читатель увидел, сколь тягостным оказа­лось бы достижение тех конкретных результатов, кото­рых я коснусь, если бы понятия, на первый взгляд чу­жеродные, не использовались при этом широчайшим об­разом.

33*

Тот, кого, хотя бы во сне, никогда не захватывала идея предприятия, которое он властен оставить, ни участь законченной конструкции, которую другие видят рождающейся; кто не знал восторга, сжигающего некий миг его естества, и отравы прозрений, и колебаний, и холода внутренних споров, и той борьбы сменяющихся мыслей, где наиболее сильная и наиболее всеобщая должна восторжествовать над самою привычкой и даже над новизной; тот, кто никогда не созерцал на чистой странице образа, проступающего сквозь дымку своей возможности, сквозь сожаление о всех тех знаках, ка­кие будут отвергнуты; кто не видел в прозрачном воз­духе здания, которого там нет; тот, кто не терзался головокружительностью расстояния до цели, беспокойст­вом о средствах, предчувствием длиннот и безнадежно­стей, расчетом поступательных стадий и продумывани­ем, обращенным к будущему, где оно фиксирует даже излишнее в данный момент, -- тому столь же неведо­мы -- каковы бы ни были его познания -- богатство, энергия и мысленная протяженность, которые озаряет сознательный акт конструирования. Потому-то и наде­лил богов человеческий разум творческой властью, что разум этот, периодический и отвлеченный, способен увеличивать воображаемый объект до таких размеров, что не может уже вообразить его.

Конструирование располагается между замыслом или четким образом и отобранными материалами. Один, исходный, порядок мы замещаем другим, вне зависимо­сти от характера предметов, приводимых в систему. Будь то камни или цвета, слова, понятия или люди, их особая природа не изменяет общих условий этой свое­образной музыки; продолжая метафору, скажем, что покамест им отведена в ней роль тембра. Изумительно то, что ощущаешь порою точность и основательность в тех человеческих конструкциях, которые представляют собой скопления предметов, на первый взгляд несоиз­меримых, как если бы человек, разместивший их, знал их избирательное сродство. Но изумление достигает пре­дела, когда обнаруживаешь, что в подавляющем боль­шинстве случаев автор неспособен отдать себе отчет в избранных путях и что он пользуется властью, истоки которой ему неведомы. Он никогда не может заранее притязать на успех. Какие же выкладки приводят к то­му, что части здания, элементы драмы и компоненты победы получают возможность сочетаться друг с дру­гом? Через какую серию тайных анализов проследовало создание произведения?

Название книги: Об искусстве
Автор: Поль Валери
Просмотрено 138153 раз

...
12345678910111213141516171819...