Реклама





Книги по философии

Поль Валери
Об искусстве

(страница 17)

Как не отдаться существу, которого ум, казалось, претворял для себя одного все существующее и кото­рый умел решать все, что ему предлагали? Я угадывал этот умственный склад, ворошащий, смешивающий, ви­доизменяющий, приводящий в связь, умеющий в широ­ком поле своего познания отрезывать и сбивать с пути, освещать, охлаждать одно, согревать другое, пускать ко дну, возносить ввысь, давать имя тому, у чего имени нет, забывать то, что ему хочется, -- усыплять или окраши­вать одно и другое...

Я грубо упрощаю непроницаемые качества. Я не смею выразить всего, что внушает мне мой объект. Ло­гика останавливает меня. Но во мне самом, каждый раз когда встает проблема Тэста, возникают любопыт­ные образования.

Бывают дни, когда я вижу его очень ясно. Он пред­стает моим воспоминаниям рядом со мной. Я вдыхаю дым наших сигар, я слушаю его, я опасливо насторажи­ваюсь. Временами чтение газеты сталкивает меня с его мыслью, когда какое-нибудь событие оправдывает ее. И я пытаюсь произвести еще несколько иллюзорных его опытов, которые меня развлекали в эпоху наших вечеров. Иначе говоря, я воображаю его делающим то, чего он при мне не делал. Что происходит с г. Тэстом, когда он болен? Как рассуждает он, влюбившись? Мо­жет ли он быть грустным? Что могло бы нагнать на него страх? Что заставило бы его затрепетать?.. -- Я ис­кал. Я берег в целости образ сурового человека, я пытался добиться ответа на мои вопросы. Его образ ис­кажался.

Он любит, он страдает, он скучает. Все подражают друг другу. Но я хотел бы, чтобы к простейшему вздо­ху, стону он примешал законы и построение всего своего ума.

Нынче вечером исполняется ровно два года и три месяца с тех пор, как мы были с ним в театре, -- в бес­платной ложе. Об этом я думал сегодня весь день.

Я мысленно вижу, как стоят они -- он и золотая ко­лонна Оперы, -- рядом.

Он смотрел только в зал. Он вдыхал в себя великий накал воздуха, у края пустоты. Он был красен.

Огромная медная дева отделяла нас от рокочущей группы людей, по ту сторону сияния. В глубине тума­на блистал оголенный кусок женского тела, гладкий, как камень. Много независимых вееров колыхалось над мрачным и ясным миром, подымаясь пеной до огней на­верху. Мой взгляд перебирал тысячи маленьких обли­ков, падал на чью-либо мрачную голову, бегал по ру­кам, по людям и, наконец, сжигал себя.

Каждый был на своем месте, свободный лишь в ма­леньком движении. Я восхищался системой классифика­ции, почти теоретической простотой собрания, его соци­альным строем. У меня было сладостное ощущение то­го, что все дышащее в этом клубе будет поступать со­гласно предписанным ему законам, -- загораться смехом огромными кругами, умиляться пластами, массами пере­живать интимные, единственные вещи, тайные движе­ния души. -- подниматься до состояний, в которых не признаются. Я блуждал по этим людским этажам, из ряда в ряд, по кругам, с фантастическим намерением мысленно соединить между собой тех, у которых одинаковый недуг, одинаковая теория или одинаковый порок... Какая-то музыка волновала нас всех, затопляла, затем становилась еле слышной.

Она умолкла. Тэст шептал: "Быть прекрасным, быть необыкновенным можно только для других. Это пожи­рается другими".

Последнее слово вынырнуло из тишины, которую соз­дал оркестр. Тэст вздохнул.

Его разгоревшееся лицо, пылавшее жаром и цветом, его широкие плечи, его черное существо, отливающее теплым светом, форма всего его одетого массива, под­держанного большой колонной, меня захватили. Он не терял ни одного атома из всего, что ежемгновенно ста­новилось ощутимым в этом величии красного и золота.

Я рассматривал этот череп, который касался углов капители, эту правую руку, искавшую прохлады в по­золоте, и его большие ноги в пурпуровой тени. От далей зала его глаза обратились ко мне: рот его произнес: "Дисциплина не плоха... Это уже кое-какое начало... " 7.

Я не знал, что ответить. Он сказал скороговоркой своим глухим голосом: "Пусть наслаждаются и подчи­няются".

Он долго рассматривал какого-то молодого человека, стоявшего против нас, потом даму, потом группу на верхней галерее, которая выступала из-за балкона пятью-шестью разгоряченными лицами, а потом всех вместе, весь театр, переполненный, как небеса, воспла­мененный, очарованный сценой, которой мы не видели. Глупое оцепенение всех вокруг подсказывало нам, что там происходит нечто возвышенное. Мы смотрели, как умирает свет, отраженный на лицах зрителей. И когда он почти потух, когда уже не было лучей, -- в зале не осталось ничего, кроме широкой фосфоресценции этих тысяч лиц. Я испытывал чувство, будто этот сумрак обезволил все существа. Их возрастающее внимание и возрастающая темнота образовали длительное равно­весие. Я сам стал невольно внимателен ко всему этому вниманию.

Г-н Тэст сказал:

-- Высшее их упрощает. Ручаюсь, что у всех них мысли все упорнее устремляются к одной и той же ве­щи. Они станут равными перед общим кризисом или об­щей гранью. Впрочем, закон не так уж прост... если он не включает меня; а ведь и я здесь.

Он прибавил:

Свет ими владеет. Я сказал, смеясь:

Вами также? Он ответил:

Вами также.

Какой драматург вышел бы из вас! -- сказал я ему. -- Вы словно бы наблюдаете за неким опытом, созданным у последней черты всех наук. Мне хотелось бы видеть театр, который вдохновлялся бы вашими раз­мышлениями.

Он сказал:

-- Никто не размышляет.

Аплодисменты и вспыхнувший свет заставили нас уйти. Мы пошли коридорами; мы сошли вниз. Прохожие казались на свободе. Г-н Тэст слегка пожаловался на полуночную прохладу. Он намекал на застарелые боли.

Мы шли, и он ронял фразы, почти бессвязные. Не­смотря на все усилия, я с большим трудом мог уследить за его словами, ограничившись в конце концов тем, что стал запоминать их. Бессвязность иной речи зависит лишь от того, кто ее слушает. Человеческий ум пред­ставляется мне так построенным, что не может быть бес­связным для себя самого. Поэтому я воздержался от причисления Тэста к сумасшедшим. Впрочем, я смутно улавливал связь его идей, я не замечал в них какого-либо противоречия; кроме того, я боялся бы слишком простого решения.

Мы шли по улицам, успокоенным мраком, повора­чивали за углы, в пустоту, инстинктивно находя доро­гу -- то более широкую, то более узкую, то более широ­кую. Его военный шаг подчинял себе мои шаги...

-- А между тем, -- ответил я, -- как не поддаться та­кой величественной музыке? И для чего? Я нахожу в ней своеобразное опьянение, -- почему же я должен пре­небречь им? Я нахожу в ней иллюзию огромного труда, который вдруг может стать для меня осуществимым... Она дает мне абстрактные ощущения, обаятельные обра­зы всего, что я люблю, -- перемены, движения, разнооб­разия, потока, превращения... Станете ли вы отрицать, что существуют вещи усыпляющие, -- деревья, которые нас опьяняют, мужчины, которые дают силу, женщины, которые парализуют, небеса, которые обрывают речь?

Г-н Тэст заговорил довольно громко:

Ах, милостивый государь, какое мне дело до "та­лантов" ваших деревьев и всего прочего... Я -- у себя; я говорю на своем языке 8; я презираю исключительные вещи. Они являются потребностью слабых духом. По­верьте точности моих слов: гениальность легка, божест­венность легка... Я хочу просто сказать, что я знаю, как это постигается. Это легко.

Когда-то -- лет двадцать назад -- каждая вещь, чуть выходящая за пределы обыкновенного и достигну­тая другим человеком, воспринималась мною как лич­ное поражение. В прошлом я видел лишь украденные у меня мысли. Какая глупость!.. Подумать только, что мы не можем относиться безучастно к собственному нашему облику. В воображаемой борьбе мы обращаемся с ним или слишком хорошо, или слишком плохо...

Он кашлянул. Он сказал себе: "Что в силах челове­ческих?.. Что в силах человеческих?.. " Он сказал мне:

-- Вы знакомы с человеком, знающим, что он не знает, что говорит.

Мы были у его двери. Он попросил меня подняться выкурить с ним сигару.

На верхнем этаже мы вошли в очень маленькую "ме­блированную" квартиру. Я не заметил ни одной книги. Ничто не указывало на традиционную работу за столом, при лампе, среди бумаг и перьев. В зеленоватой комна­те, в которой пахло мятой, вокруг единственной свечи, не было ничего, кроме суровой абстрактной обстанов­ки: кровати, стенных часов, зеркального шкафа, двух кресел -- в качестве насущных вещей. На камине -- не­сколько газет, дюжина визитных карточек, исписанных цифрами, и аптечный пузырек. Я никогда не испытывал более сильного впечатления безличия 9. То было безлич­ное жилище, подобное некоему безличию теорем, -- и, быть может, одинаковой с ними полезности. Я думал о часах, которые он проводил в этом кресле. Я чувство­вал страх перед бесконечной скукой, возможной в этом чистом и банальном месте. Мне приходилось жить в та­ких комнатах; я никогда без ужаса не мог думать, что останусь в них навсегда.

Г-н Тэст говорил о деньгах. Я не могу воспроизвести его специального красноречия: оно показалось мне менее четким, нежели обычно. Усталость, тишина, возраставшая вместе с поздним временем, горькие сигары, ночное за­пустение, казалось, овладели им. Я слушал его пони­женный и замедленный голос, заставлявший танцевать пламя единственной горевшей между нами свечи, по мере того как он устало произносил очень большие цифры.

Восемьсот десять миллионов семьдесят пять тысяч пятьсот пятьдесят... Я слушал эту неслыханную музыку, не следя за вычислениями. Он заражал меня биржевой горячкой, и длинные перечни произносимых чисел охва­тывали меня, как поэзия. Он сопоставлял события, про­мышленные явления, общественные вкусы и страсти. И снова числа, одни за другими. Он говорил:

-- Золото -- это как бы дух общества. Вдруг он умолк. Он почувствовал боль.

Чтобы не смотреть на него, я стал снова разгляды­вать холодную комнату, жалкую обстановку. Он взял пузырек и выпил. Я поднялся, чтобы уйти.

Название книги: Об искусстве
Автор: Поль Валери
Просмотрено 139440 раз

......
...789101112131415161718192021222324252627...