Реклама





Книги по философии

Поль Валери
Об искусстве

(страница 18)

-- Посидите еще, -- сказал он, -- вам не скучно? Я лягу в постель. Через несколько минут я засну. Что­бы сойти вниз, вы возьмете свечу.

Он спокойно разделся. Его худое тело окунулось в простыни, и он притворился мертвым. Потом он повер­нулся и еще глубже погрузился в короткую кровать.

Он сказал мне, улыбаясь:

-- Я плыву на спине. Я покачиваюсь. Я чувствую под собой чуть слышный рокот, -- не бесконечное ли движение? Я, так обожающий это ночное плавание, я сплю час-два -- не больше. Часто я уже не отличаю мыслей, пришедших до сна. Я не знаю, спал ли я. Когда-то, засыпая, я думал о всем том, что доставляло мне удовольствие: о лицах, вещах, мгновениях. Я вызывал их, дабы мысль моя была возможно приятнее, -- легкой, как постель. Я стар... Я могу доказать вам, что я стар... Припомните, в детском возрасте мы открываем себя: мы медленно открываем пространство своего тела, выяв­ляем, думается мне, рядом усилий особенности нашего существа. Мы изгибаемся и находим себя, или вновь себя обретаем -- и чувствуем удивление! Мы трогаем пятку, хватаем левой рукой правую ногу, кладем холод­ную ногу в горячую ладонь!.. Нынче я знаю себя наи­зусть. Знаю я и свое сердце... О! Вся земля перемечена, вся территория покрыта флагами... Остается одна моя постель... Я люблю это течение сна и белья -- этого белья, которое вытягивается и сжимается, или мнется, которое спускается на меня песком, когда я притворяюсь мертвым, которое сворачивается вокруг меня, когда я сплю... Это очень сложная механика. В смысле же утка или основы -- это лишь небольшое смещение... Ой!

Он почувствовал боль. -- Однако что с вами? -- сказал я ему. -- Я мог бы...

-- Со мной?.. -- сказал он. -- Ничего особенного. Есть... такая десятая секунды, которая вдруг открыва­ется... Погодите... Бывают минуты, когда все мое тело освещается. Это весьма любопытно. Я вдруг вижу себя изнутри... Я различаю глубину пластов моего тела; я чувствую пояса боли -- кольца, точки, пучки боли. Вам видны эти живые фигуры? Эта геометрия моих страда­ний? В них есть такие вспышки, которые совсем похожи на идеи. Они заставляют постигать: отсюда -- досюда... А между тем они оставляют во мне неуверенность. "Не­уверенность" -- не то слово. Когда это приходит, я вижу в себе нечто запутанное или рассеянное. В моем суще­стве образуются кое-где... туманности; есть какие-то места, вызывающие их. Тогда я отыскиваю в своей па­мяти какой-нибудь вопрос, какую-либо проблему... Я по­гружаюсь в нее. Я считаю песочные крупинки... и пока я их вижу... Моя усиливающаяся боль заставляет меня следить за собой. Я думаю о ней! Я жду лишь своего вскрика... И как только я его слышу, предмет -- ужас­ный предмет! -- делается все меньше и меньше, ускольза­ет от моего внутреннего зрения... Что в силах человече­ских? Я борюсь со всем, -- кроме страданий моего тела, за пределами известного напряжения их 10. А между тем именно на этом должен был я сосредоточить свое внима­ние. Ибо страдать -- значит оказывать чему-либо выс­шее внимание, -- я же в некотором роде человек внима­тельный. Знайте, что я предвидел будущую свою болезнь. Я со всей точностью размышлял о том, в чем уверен каждый человек. Я думаю, что такой взгляд на явственную частицу нашего будущего должен был бы составить часть нашего воспитания. Да, я предвидел то, что сейчас начинается. Но тогда это была мысль, как любая другая. Таким образом, я мог за ней следить...

Он успокоился.

Он повернулся, скорчившись, на бок, закрыл гла­за; спустя минуту он заговорил опять. Он начинал бре­дить. Голос его отдавался еле слышным шепотом в по­душку. Его краснеющая рука уже спала.

Он сказал еще:

-- Я думаю, -- и это никому не мешает. Я одинок. Как одиночество удобно! Никакой соблазн меня не тя­готит. Здесь у меня такие же мечты, как в каюте паро­хода, как в кафе Ламбер... Руки какой-нибудь Берты, получи они хотя бы некоторую значимость, могли бы похитить меня, -- как боль... Человек, разговаривающий со мной, ничего не доказывая, -- враг. Я предпочитаю блеск мельчайшего, но действительного события. Я есмь сущий и видящий себя: видящий себя видящим, и так далее... 11. Подумаем вплотную об этом. -- ОМож­но заснуть на любой мысли. Сон продолжает любую идею...

Он тихо храпел. Еще тише я взял свечу и вышел не­слышными шагами.

КРИЗИС ДУХА

Мы, цивилизации, -- мы знаем теперь, что мы смерт­ны 1. Мы слыхали рассказы о лицах, бесследно исчезнув­ших, об империях, пошедших ко дну со всем своим че­ловечеством и техникой, опустившихся в непроницаемую глубь столетий, со своими божествами и законами, со своими академиками и науками, чистыми и прикладны­ми, со своими грамматиками, своими словарями, свои­ми классиками, своими романтиками и символистами, своими критиками и критиками критиков. Мы хорошо знаем, что вся видимая земля образована из пепла и что у пепла есть значимость. Мы различали сквозь толщу истории призраки огромных судов, осевших под грузом богатств и ума. Мы не умели исчислить их. Но эти кру­шения, в сущности, нас не задевали.

Элам, Ниневия, Вавилон были прекрасно-смутными именами, и полный распад их миров был для нас столь же мало значим, как и самое их существование. Но Франция, Англия, Россия... Это тоже можно бы счесть прекрасными именами. Лузитания -- тоже прекрасное имя. И вот ныне мы видим, что бездна истории доста­точно вместительна для всех. Мы чувствуем, что циви­лизация наделена такой же хрупкостью, как жизнь. Обстоятельства, которые могут заставить творения Кит­са и Бодлера разделить участь творений Менандра, ме­нее всего непостижимы: смотри любую газету.

Это еще не все. Жгучий урок преподан полнее. Ма­ло того, что наше поколение па собственном опыте по­знало, как могут от случая погибать вещи, наиболее прекрасные, и наиболее древние, и наиболее внушитель­ные, и наилучше организованные; оно видело, как в об­ласти разума, здравого смысла и чувств стали прояв­лять себя необычайные феномены, внезапные воплоще­ния парадоксов, грубые нарушения очевидностей.

Я приведу лишь один пример: великие качества гер­манских народов принесли больше зла, нежели когда-либо родила пороков леность. Мы видели собственными нашими глазами, как истовый труд, глубочайшее обра­зование, внушительнейшая дисциплина и прилежание были направлены на страшные замыслы.

Все эти ужасы были бы немыслимы без стольких же качеств. Нужно было несомненно много знаний, чтобы убить столько людей, разметать столько добра, уничто­жить столько городов в такую малую толику времени; но и не меньше нужно было нравственных качеств. Зна­ние и Долг -- вот и вы на подозрении!

Так духовный Персеполис оказался столь же опу­стошенным, что и материальные Сузы. Не все подверг­лось гибели, но все познало чувство уничтожения.

Необычайный трепет пробежал по мозгу Европы. Всеми своими мыслительными узлами она почувствова­ла, что уже не узнает себя более, что уже перестала на себя походить, что ей грозит потеря самосознания, -- то­го самосознания, которое было приобретено веками выстраданных злосчастий, тысячами людей первейшей значимости, обстоятельствами географическими, этниче­скими, историческими, -- каковых не исчислить.

Тогда-то, словно бы для безнадежной защиты свое­го физиологического бытия и склада, к ней стала смут­но возвращаться вся память. Ее великие люди и ее ве­ликие книги вновь вперемежку поднялись к ней. Никог­да не читали так много, ни так страстно, как во время войны: об этом скажут вам книжные лавки. Никогда не молились так много, ни так ревностно, -- об этом ска­жет вам духовенство. Был брошен клич всем святите­лям, основателям, покровителям, мученикам, героям, от­цам отечества, святым героиням, национальным поэтам...

И в том же умственном разброде, под давлением того же страха цивилизованная Европа увидела быст­рое возрождение бесчисленных обликов своей мысли: догм, философий, противоречивых идеалов: трех сотен способов объяснить мир, тысячи и одного оттенков хри­стианства, двух дюжин позитивизмов, -- весь спектр ин­теллектуального света раскинулся своими несовмести­мыми цветами, озаряя странным и противоречивым лу­чом агонию европейской души. В то самое время, как изобретатели лихорадочно искали в чертежах, в летопи­сях былых войн способы одолевать проволочные заграж­дения, выводить из строя субмарины или обезвреживать налеты аэропланов, -- душа прибегала разом ко всем колдованиям, какие знала, серьезно взвешивала стран­нейшие пророчества; она искала убежищ, благих при­мет, утешений, -- вдоль всего перечня воспоминаний, прежних деяний, праотеческих поступков. Это -- обыч­ные проявления беспокойства, бессвязные метания моз­га, бегущего от действительности к кошмару и возвра­щающегося от кошмара к действительности, обезумев, как крыса, попавшая в западню.

Кризис военный, быть может, уже на исходе. Кризис экономический еще явствен во всей своей силе; но кри­зис интеллектуальный, более тонкий и по самой при­роде принимающий наиболее обманчивую видимость, ибо место его действия -- законная область притвор­ства, -- этот кризис с трудом позволяет распознать свою подлинную ступень, свою фазу.

Никому не дано сказать, что окажется завтра живым или мертвым в литературе, в философии, в эстетике.

Еще никому не ведомо, какие идеи и какие способы их выражения будут занесены в список утрат, какие нов­шества будут вынесены на свет. Правда, надежда живет и пост вполголоса:

Et cum vorandi vicerit libidinem

Late triumphet imperator spiritus *.

* И, победив прожорливую похоть,

Повсеместно восторжествует полководец духа (латин. ).

Однако надежда есть только недоверие живого су­щества к точным предвидениям своего рассудка. Она внушает, что всякое заключение, неблагоприятное для данного существа, должно быть ошибкой его рассудка. Но факты явственны и безжалостны: вот тысячи моло­дых писателей и молодых художников, которые умерли; вот потерянная иллюзия европейской культуры и оче­видное бессилие что-либо спасти; вот наука, смертельно раненная в нравственные свои притязания и как бы обесчещенная жестокостью своего использования; вот идеализм, едва ли вышедший победителем, глубоко опу­стошенный, ответственный за свои мечты; реализм, разо­чарованный, побитый, подавленный преступлениями и ошибками; стяжательство и самоотречение, равно осме­янные; верования, перемешавшиеся во всех странах, -- крест против креста, полумесяц против полумесяца; вот, наконец, даже скептики, выбитые из колеи событиями, такими внезапными, такими неистовыми, такими вол­нующими, тешащимися нашими мыслями, как кошка мышью, -- скептики, утратившие свои сомнения, снова нашедшие их и опять потерявшие и разучившиеся поль­зоваться силами своего рассудка.

Название книги: Об искусстве
Автор: Поль Валери
Просмотрено 139416 раз

......
...8910111213141516171819202122232425262728...